Платон подошел и встал рядом. Он залюбовался солнечными бликами и чуть было не забыл вопрос, ради которого пришел к Мастеру.

— Говори, — сказал Мастер спустя некоторое время.

— Мастер, я пришел с вопросом. Я хочу знать: что есть наша жизнь, в чем ее смысл?

Мастер даже крякнул от невежества своего ученика. Карпы в голове учителя исчезли, но те, что плавали в пруду, остались на прежнем месте.

— К ответам на эти вопросы, мой неосведомленный, ученики идут всю жизнь.

— Значит ли это, Мастер, что смысл жизни в том, чтобы искать ее смысл?

Мастер посмотрел на Платона и ответил:

— Жизнь, мой догадливый, это игры в прятки с Дао. Оно, словно бабочка на лугу, порхает среди цветов, иногда не поймешь, где цветок, а где бабочка. А ты бежишь за ней и пытаешься ее поймать. У тебя есть достойная, прекраснейшая из целей, лучше, чем срывать цветы или лежать на лугу и бездельничать. Ибо ты гонишься за совершенством, а иногда оно сидит у тебя на носу, пока ты думаешь, что ты за ним гонишься. Но, мой целеустремленный, ты полон, только если ты бежишь за Дао и наслаждаешься красотой луга, яркими цветами, солнечным днем, чистым воздухом и блаженностью твоего стремления...

Мастер закрыл глаза и бросил воображаемую корку хлеба, испеченного его покойной матерью, во внутренний пруд.

«Когда-нибудь все внешние карпы приплывут во внутренний пруд и поселятся здесь навсегда», — подумал мастер.

А Платон тем временем шел прочь от пруда и искал подходящую бабочку, чтобы погнаться за ней и, наконец, насладиться этим днем, омраченным терзающими его вопросами.

Дом Мастера, что располагался у подножия горы, превратился в маленькую точку. И Платону стало казаться, что все то, к чему он привык, все, что составляло его быт, становится каким-то мелким и незначительным. А красота открывающихся с высоты видов вовсе заставляет его забыть о той, прежней красоте, которую он наблюдал и ценил, будучи внизу.

Платон поделился своими соображениями с Мастером, сказав, что величественные виды, открывающиеся на высоте, затмевают собою все, что он считал прекрасным прежде.

Мастер ничего не ответил, лишь привычно крякнул, досадуя невежеству своего ученика.

Наконец, Мастер и Платон добрались до цели, вышли на небольшую площадку, на которой росло большое ветвистое дерево. У корней того дерева лежал плоский камень, покрытый мхом, грязью и сухой прошлогодней листвой. Мастер указал Платону на камень и сказал:

— Посиди и подумай о возвышенном, а я пока отдохну тут в сторонке.

Мастер расположился неподалеку на травке, а Платон постелил на камень свою накидку и сел в позу лотоса. Под деревом ничто не тревожило его, ни ветер, ни солнечные лучи, сокрытые листвой.

Платон закрыл глаза и вообразил, как раньше здесь сидел прежний ученик Мастера, а до него еще один, а когда-то и сам Мастер впервые поднялся на эту гору. Платон представил, как высоко он находится, по отношению к уровню земли, эта высота показалась ему похожей на высоту правителя, по отношению к обычному крестьянину.

«Чем выше человек, тем прекрасней вид из его очей, тем прекрасней его бытие», — подумал Платон.

Тут на голову ему что-то упало. Платон провел рукой по ежику волос и посмотрел на ладонь. Зеленовато-белесой массой по коже был размазан птичий помет. Платон скривился.

— Заметь, — сказал Мастер, который, как оказывается, пристально следил за Платоном, пока тот медитировал, — на высоте оно такое же, как и на земле.

Платон покраснел и поклонился Мастеру в благодарность за урок.

Мастер немного погодя продолжил:

— Ради этого понимания стоило пройти путь в гору, чтобы не лезть на другие горы, в надежде найти лучшую жизнь. А теперь пойдем назад, успеем домой до заката.

Платон занимался чистописанием и, высунув кончик языка, старательно водил пером по бумаге. Мастер тоже увлеченно выводил слова, сидя на своем привычном месте возле южной стены зала.

Платон красиво написал свое имя и залюбовался.

— Мастер, а как имя влияет на судьбу человека? Ведь если меня назвали в честь великого философа, это не значит, что я стану со временем таким же мудрым как он?

— Ты прав, не значит, мало того, ты пока даже не широк в плечах, — ответил Мастер.

Платон и правда был довольно хилым молодым человеком и не отличался ни комплекцией, ни физической силой.

— Но, тем не менее, — продолжал Мастер, — имя влияет на судьбу человека, название на судьбу вещи, более того, оно меняет саму суть, крадет истину. Чем был камень до того, как ты назвал его камнем? Осколок метеорита, кирпич древнейшего храма, кусок породы, хранящий в себе неограненный алмаз? Все это исчезает, когда ты произносишь — камень. Что уж говорить про человека, который думает о себе, как о том, которого назвали в чью-то честь.

Мастер поднялся и подошел к Платону.

— Зачеркни это имя и напиши, кто ты есть на самом деле.

Платон перечеркнул свое имя размашистым жестом. Задумался, посмотрел на блестящие от влаги листья деревьев в саду.

«Вселенная» — осторожно вывел Платон.

Порывом прохладного ветра сдвинуло листы, зашевелились белесые волоски на руках Платона, а глаза его заблестели, что те листья.

Мастер поклонился Платону и пошел дописывать свою поэзию.

Вот дождь прошел,

Я слышу свежее дыханье лета.

И будто сам весь мир…

Милая медитирующая провинциальная кошка.

— Мастер, на рынке я видел двух братьев, которые крепко подрались. Один обозвал другого, потом оба стали браниться, а потом и до кулаков дело дошло. Неужели людям так сложно жить в согласии, не гневаться друг на друга?

— Сложно, не то слово. Сложно — это когда ты знаешь, куда применить сопротивление, а когда не знаешь, то это практически невозможно, пока не выведаешь, кто же твой истинный враг. Беда человека в том, что он имеет слабое представление о природе своего «Я»…

— О природе «Я», как совокупности сознания, разума, духа?

— Да, о совокупности. Оно имеет двойственную природу и очень важно отличать одно «Я» от другого.

Мастер провел посохом по забору, вопреки ожиданиям Платона, вместо треска забор отозвался мелодичной трелью.

— Одно «Я» действительно существует, а другое — является проекцией наших фантазий о себе. Различить эти «Я» поначалу практически невозможно, — продолжал Мастер.

— А вот если человека научить различать эти «Я», это поможет ему избавиться от гнева? — спросил Платон.

— Поможет. Смотри, когда тебя обзывают жабой, твое истинное «Я» сразу же отрицает это утверждение, потому как оно уверено, что не является жабой. А вот то «Я», которое построено на твоих фантазиях — зыбко, и образ жабы смещает стабильность, к которой ты привык, с которой чувствуешь себя уютно. И зарождается гнев. Ибо сам ты уже начинаешь сравнивать себя с жабой, а это тебе не нравится.

— То есть, если я не буду строить о себе иллюзий, я избавлюсь от гнева? Так просто?

— О, мой торопливый, все так, да не совсем так. Если ты станешь отождествлять себя со своим истинным я, будучи, как бы, на его стороне, ты сможешь пронаблюдать момент зарождения гнева и пресечь его.

— Действительно, о таком простой человек и не подумает, — удивленно произнес Платон, — оттого и гневаются все.

— Что ползешь, как хромая черепаха, вроде молодой, а сам как трухлявый пень. Пошевеливайся, давай! — закричал Мастер на Платона и замахнулся на него посохом.

Платон, было, поддался гневу, но вовремя спохватился, поклонился Мастеру, чуть не свалившись при этом на дорогу под тяжестью торбы. И они пошли дальше.

Второе «Я» Платона вилось вокруг первого и вопило о несправедливости. Первое «Я» вступало в спор со вторым, пытаясь осадить нападки и объяснить, что Мастер не считает Платона ни черепахой, ни трухлявым пнем и что он доволен и благодарен Платону за помощь.

Платон понял, что тонет в этом шуме склочных «Я» и закричал:

— Мастер, теперь мои «Я» бранятся, что те братья на рынке, сейчас начнут друг другу бить морду.

— Убей гордеца, убей воображалу! — засмеялся Мастер и резво припустил в сторону дома, благо до него оставалось совсем ничего.

Платон зажмурился, зарычал и топнул ногой.

Спустя мгновение он открыл глаза, постоял недолго, задумчиво глядя на покосившиеся домики окраины. Спор внутри затих, но на душе сделалось как-то тоскливо и одиноко. Одновременно появилось чувство, будто неведомая тайна пустоты и тишины приоткрыла Платону свой занавес.

«Только будучи едины, — подумал Платон, — мы можем контролировать себя».

Сад на короткое время из привычного превратился в райский, слепящий, сводящий с ума. И красота цвета завораживала, останавливала взор. Путники липли к забору. Стоило остановиться так, заглядеться на красоту цветущих деревьев, как мысли застывали, будто погружались в чан с медом, теряли ясность, приобретали вязкую сладкую леность. И не хотелось уже ничего, кроме как впитать эту красоту, постичь ее, и поселить это сокровенное понимание в глубине души, дабы дарило оно счастье и в другие дни года, когда вишня не цветет, и ничто не может также увлечь и заворожить своим совершенством и великолепием.

— Так стремительно эта красота покидает нас, — задумчиво произнес Платон, — цвет опадает, и ничего не остается, будто наваждение.

— В этом кроется сама суть бытия, — сказал Мастер.

— В цветении вишни? — удивился Платон.

— Стремительность жизненного потока: день, ночь, юность, старость, жизнь, смерть. Все прекрасно по-своему, и для всего есть момент, но ничто не может задержаться дольше, чем отмерено, или быть всегда, ибо тогда потеряет свой смысл, свою цену, свою суть.

— Как может красота вишни потерять свою суть? — не понял Платон.

— Подумай. Если вишня станет цвести круглый год, как скоро ты перестанешь восхищаться ей?

— Должно быть, скоро…

— Так и в остальном.

Платон замолчал, размышляя, а затем сказал:

— Грустно. И еще больше хочется смотреть.

— Да, такова суть. Через печаль приходит истинное наслаждение моментом.

Так сидели они весь день. Солнце клонилось к горизонту, вспыхивал цвет вишни алым закатным пламенем. Лепестки опадали, и казалось, будто деревья, как птица Феникс, облетают искрами в своем стремительном жизненном пожаре.